Завершилась заявочная кампания 2026 года национальной премии в области будущих технологий «Вызов» — награды, которую называют «российским Нобелем» за прорывы в медицине, инженерии и биотехнологиях. В этом году среди заявок особенно много проектов в области нейротехнологий — от нейроинтерфейсов до методов управления клетками с помощью тепла и света. О том, где проходит грань между лечением и управлением, почему Россия оказалась в числе лидеров по термогенетике и когда нейроимплантаты станут массовыми, «Ъ-Науке» рассказал председатель научного комитета премии «Вызов», член-корреспондент РАН, генеральный директор Федерального центра мозга и нейротехнологий ФМБА Всеволод Белоусов.

— Всеволод Вадимович, премия «Вызов» — это про будущие технологии. Ваша область — нейронаука и нейротехнологии — для многих и сейчас звучит как научная фантастика. Если смотреть на это глазами ученого, где грань между современной медициной и тем, что мы привыкли считать «футуристикой»? Что нас ждет в ближайшие 10–15 лет?

— Сложно сопрячь и медицинские аспекты нейротехнологий, и футуристические. В медицине мы всегда имеем дело с неудовлетворенной медицинской потребностью пациента, и новый метод лечения, например инвазивный имплант, мы используем потому, что нет других способов улучшить его качество жизни. При этом есть жесткие этические и законодательные запреты, которые не разрешают нам поставить такой имплант здоровому человеку или даже больному, если риски установки перевесят потенциальную пользу. Футуристика как бы ставит мысленный эксперимент: а что будет, если мы отменим этические ограничения технологии, а саму технологию доведем до совершенства так, что у нее не будет побочных эффектов, а только польза. И вот перед нами настоящий киборг с дополненными возможностями по сравнению с обычным человеком. И вроде бы мы понимаем, что в текущей парадигме такое не произойдет никогда. Но на самом деле этика и законы всегда перестраиваются вслед за прогрессом. Многие из технологий, которые мы используем сейчас, когда-то вызывали общественные дискуссии, а сейчас это обыденность. Так произойдет в конце концов и в сфере нейротехнологий, и искусственного интеллекта, и много где еще. Но если говорить про инвазивные нейротехнологии, они войдут в немедицинскую сферу еще не скоро, не в горизонте 10–15 лет, так как их профиль безопасности еще далек от идеального. А неинвазивные нейротехнологии не будут ждать 10–15 лет, они входят в обиход уже сейчас. Например, системы биологической обратной связи мы можем использовать как для лечения стрессовых расстройств у пациентов, так и для повышения успеваемости школьников. А системы виртуальной реальности — как для предпротезной подготовки при нейропротезировании, так и для гейминга и фиджитал-спорта.

А в горизонте 10–15 лет нас ждет радикальное улучшение жизни пациентов с ампутациями конечностей, с травмами спинного и головного мозга, с последствиями инсультов и другими заболеваниями нервной системы, там, где нейротехнологии могут дать пациенту то, чего не смогли дать другие, более «традиционные» подходы. Для этого уже консолидированы умы лучших ученых, инженеров и врачей и выделены значительные средства как государством, так и частным бизнесом. Как пример могу привести Центр кибернетической медицины и нейропротезирования, созданный в рамках программы правительства по созданию научных центров мирового уровня Федеральным центром мозга и нейротехнологий ФМБА России и компанией «Моторика» — отечественным и одним из мировых лидеров в области бионического протезирования. Такие альянсы способны в кратчайшие сроки не только создавать технологии, но и доводить их до конкретного продукта, а значит, и до пациента.

— Вы один из тех, кто определяет, какие разработки достойны премии. Этот год стал рекордным по числу заявок. На «Вызов» пришло более 1400 заявок из 48 стран. Что для вас как для председателя научного комитета значит такое внимание? Это признание авторитета премии или, возможно, признание того, что российская наука становится все более привлекательной площадкой для мира?

— И то, и другое. Россия — одна из ведущих научных держав, и национальная премия в такой стране — объект внимания не только внутри страны, но и в международном научном сообществе. И это подчеркивает, что даже в такое непростое время Россия не находится в изоляции, скорее, меняется контур сотрудничества. В России еще со времен основания Российской академии наук Петром I очень сильная наука, она не переставала быть таковой никогда. Есть, скорее, исторические «минимумы», как, например, после распада СССР, но сегодня значительную часть этого провала удалось отыграть, а во многих областях вновь занять лидирующие позиции. Поэтому мы прогнозируем, что интерес к премии «Вызов» и дальше будет только расти. Но для меня лично настоящим мерилом качества российской науки будет ситуация, когда ведущие зарубежные ученые не только будут хотеть получать наши премии, но будут хотеть работать именно в наших университетах и институтах. И у них будет такая возможность!

— Интересно, что лидером по числу заявок стала номинация «Инженерное решение»: на нее подано более 500 заявок. Говорят, что в России сильна фундаментальная наука, но слабо внедрение. Согласны ли вы с этим и что говорит такой всплеск интереса к «инженерке»? Может ли это стать сигналом, что мы переходим от теории к практике?

— Действительно, номинация «Инженерное решение» — лидер по числу заявок. Но, конечно, за лето научному комитету предстоит оценить не только их количество, но и качество, чтобы выбрать самые достойные. Существует традиционное мнение о том, что в России сильна наука, но хромает внедрение. А там, где оно не хромает, нет равномерности: мы хорошо делаем ракеты, но плохо — «Жигули». То же самое и с инженерией: какие-то направления у нас сильны, а какие-то нет. И эту ситуацию, конечно, необходимо выправлять. То, что у премии «Вызов» есть отдельная номинация в инженерии, как раз и призвано подчеркнуть важность этой области, повысить ее популярность и престиж, наградить людей, которым незаслуженно редко достаются лучи славы.

— В международной номинации Discovery география расширилась до 47 стран, включая Японию, Сингапур и Великобританию. Насколько сложно конкурировать с зарубежными коллегами в таких условиях? И есть ли у российской науки особенные козыри, которые могут удивить мир?

— Внутри премии «Вызов» нет подобной конкуренции: российские и зарубежные ученые награждаются в разных номинациях. Если же говорить об уровне заявок, то не могу сказать, что сильнейшие заявки из России слабее зарубежных. И ученые, которые получают эти премии, зачастую известны во всем мире. Достаточно вспомнить такие имена, как Валерий Тучин, который сделал для области биофотоники, пожалуй, больше, чем кто-либо в мире, или Илья Ямпольский, чьи разработки попали на обложку журнала Time, на которой чаще можно видеть портреты мировых лидеров или звезд искусства.

— Рекордный рост числа заявок — это огромный успех для команды фонда «Вызов». Но, с другой стороны, это колоссальная нагрузка на экспертов. Научному комитету предстоит выбрать победителей из полутора тысяч работ. Что для вас является критерием номер один? На что вы обращаете внимание в первую очередь при оценке заявок?

— Критерии разные для разных заявок, и в этом основная сложность для научного комитета. Так, в номинации «Ученый года» мы выбираем российского ученого, вклад которого в какую-то область науки трансформировал эту область. Здесь премия дается не за одно частное открытие, а, скорее, по совокупности научных трудов и заслуг.

В номинации «Прорыв» мы отмечаем как раз конкретное научное открытие мирового уровня, которое внесло существенный вклад в наше понимание мира, а также позволило создавать технологии, меняющие жизнь человека к лучшему.

Номинация «Перспектива» самая сложная: здесь научному комитету предстоит предсказать, какие разработки и открытия номинантов возрастом до 35 лет имеют трансформирующий потенциал в какой-то области науки и/или в ближайшие годы будут превращены в технологии будущего. Предсказывать всегда сложнее, чем констатировать, но время нас рассудит.

В «Инженерном решении» название номинации говорит за себя. Но мы отдаем предпочтения тем заявкам, которые уже внедрены и составляют прочный каркас, соединяющий исследования и разработки с продуктами и технологиями реального сектора.

А в номинации Discovery для иностранных ученых мы стараемся награждать номинантов за открытия, которые мы бы не удивились увидеть в Нобелевском релизе.

При этом во всех номинациях главным критерием является высочайший научный или инженерный уровень заявки.

— Всеволод Вадимович, вы одновременно и ученый, руководящий одним из ведущих научно-клинических центров, и председатель научного комитета, который смотрит на заявки со стороны. Что сложнее — принять решение о судьбе пациента или о судьбе заявки на премию?

— Что объединяет эти два решения — необходимость принимать решения в ситуации дефицита времени и информации. Но как в клинике судьбу сложных случаев решает консилиум врачей, так и у нас в «Вызове» есть консилиум — научный комитет, который внимательно изучает заявки, привлекает внешнюю экспертизу и принимает в итоге наиболее взвешенное и ответственное решение.

— Вы будете рассматривать почти полторы тысячи заявок в этом году. Наверняка среди них есть очень сложные, узкоспециализированные работы. Можете ли вы как ученый честно признаться: бывает такое, что вы лично не до конца понимаете какую-то заявку, но чувствуете, что она гениальна? Или для вас в науке важно все понимать до конца?

— Конечно, такое бывает. Невозможно во всем полагаться на собственные знания. Для этого мы и наполняем научный комитет специалистами из разных областей науки, чтобы не пропустить заявки, которые на старте кто-то из членов научного комитета не очень «чувствует».

— Заявочная кампания завершена, теперь научному комитету предстоит выбрать лучших. Если вдруг случится чудо и вы сможете одним росчерком пера добавить в регламент премии новую номинацию, чего лично вам, как ученому, сегодня не хватает? Какое направление в науке вы бы хотели поощрять, но оно пока не вписано в правила «Вызова»?

Беседовала Мария Грибова

Фото из личного архива Всеволода Белоусова